Обычному, привыкшему к простым удовольствиям зрителю пришелся бы по вкусу январский спектакль, послуживший материалом для вчерашней премьеры. Он был сравнительно прост, ясен, полон юмора, хаотичность его структуры была кажущейся. Рядом с пушкинским текстом жила музыка Чайковского, Онегиных было двое, Татьяна Ларина оказывалась военно-патриотической пионеркой, в финале звучала советская песня о Ленинграде. И хаос оборачивался гармонией - прихотливый, построенный на свободной игре образов спектакль обретал множеством смыслов.

Самым большим из его достоинств было то, что Васильев нашел театральный эквивалент пушкинской иронии - Онегин с Ленским трясутся в воображаемой пролетке, то и дело падая на колени зрительницам, и свистят по-соловьиному, лают по-собачьи. Путь не близок, их преследуют деревенские шавки, на них какают лесные птицы, а друзья с упоительной важностью произносят пушкинский текст: озорничая и шутя, Васильев показывал зрителям своего, личного, трогательного и забавного Пушкина. Все это осталось и в нынешнем спектакле - но он тем не менее стал другим.

Обновленный спектакль стал статичней и дидактичней, театральная шутка обернулась большой, громоздкой работой, и тональность "Путешествия" изменилась. Даже в бывшей первой части, ныне ставшей вторым актом, стал виден указующий режиссерский перст, растолковывающий постановочные метафоры. Онегин - солист поющего о Ленинграде ансамбля извлекает из кармана комсомольский билет, и отлично придуманная сцена сильно прибавляет в банальности.

Вслед за легким дыханием ушел и скреплявший спектакль смысл. Он, безусловно, был - первый вариант "Путешествия" рассказывал о жизненной авантюре обладающего божественным даром человека. И это был не столько Онегин, сколько сам Пушкин (а может быть, и Васильев). А может, и любой художник, превращающий реальный мир в собственное произведение.

Теперь спектакль стал в несколько раз длиннее, и эта не впрямую выраженная мысль оказалась трудноуловима. У презираемого Васильевым буржуазного театра есть свои преимущества: необходимость разговаривать с профанами вынуждает мастера к ясности мысли. Тот, кто общается исключительно с Богом, неизбежно вступает в диалог с самим собой - и начинает повторяться. Это заметно и в "Путешествии Онегина".

Васильев по-прежнему виртуозно владеет профессией, в "Путешествии" много прекрасных сцен. И божественно красивых, и упоительно смешных: пушкинские описания превращаются в сценки, и юная Алла Казакова (она бы украсила любой подиум) оказывается чудесной княжной Алиной, московской подругой старшей Лариной, хромающей, сутулящейся, нюхающей табак и отчаянно кокетничающей.

Но пойти на главную уступку зрителю и рассказать ему связную, обладающую цельным и внятным смыслом историю Васильев не может. Он придумывает мизансцены, играет образами, превращает литературный текст в театральный - и не объясняет, зачем это ему понадобилось, каков человеческий смысл того, о чем он говорит. В результате появился во многих отношениях выдающийся спектакль: проблема в том, что он не рассчитан на обычную, не входящую в один из подвидов театрального клана публику. А без ее признания не полноценен даже самый совершенный театр.