Многолетнее путешествие. В "Онегине" перед удивленным зрителем мистериальных васильевских опусов предстает вольная композиция, в которой все необязательно и в то же время необходимо. Композиция театрального капустника, "коллективное сочинение 1995 - 2003", как сказано в программе.

Манера чтения стихов та же, что и в "больших вещах": "пульсирующий звук атакующего слова" (по определению Васильева) разбивает не только привычную мелодичность пушкинского стиха, но дробит саму строку, которая превращается в причудливый, маньеристский карнавал, сутолоку слов. Повествование, принадлежащее одному голосу, превращается не в диалог даже, а в полилог, разыгрываемый несколькими актерами.

Так стих становится театром в буквальном смысле - ни иллюстрацией, ни декламацией, а реальным действием, в котором из причудливого сплетения актерских голосов возникает образ пушкинского романа - в человеке преломляется век, сквозь него, увиденного точно в калейдоскопе, течет река истории, а вместе с ней множество мыслей и чувств - смятение, презрение к миру ("кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей"), горестные заметки ума, неисполненные обещания юности, наконец, тоска по красоте и любви.

Второе, стремительное, легкокрылое действие "Путешествия Онегина" называется "Святки. Сон Татьяны. Коллаж в стиле пятой главы". После первого акта - с хором олигархов, разговорами старых сплетниц и приятелей Поэта, после блистательного кабаре с арией Ленского "Куда? Куда?" на немецком языке - после всего этого пародийного облака "Святки" предстают торжеством высокого театрального волшебства и поэзии.

Они переполнены скрытыми и явными цитатами из множества васильевских опусов. Святочное гадание, зеркала. "Мне страшно, няня, поговорим о старине", - взывает исполненная тревог и предчувствий Татьяна (Алла Казакова).

Вся атмосфера акта сгущена до невероятности, являя образ двух сошедшихся веков, их утрат и предчувствий. Вдруг, посреди Таниной речи вспыхивают строки о декабристах из уничтоженной главы. Онегин и Ленский являются в зеркале двух веков - XIX и XX. Первая пара во фраках и цилиндрах переглядывается со второй. Атмосфера страшного Таниного сна сгущается, и вот уж перед нами - неведомо каким образом - возникает мерцающий образ навсегда ушедшего прошлого, пропавшей Атлантиды, и "грустно думать, что напрасно/ была нам молодость дана". Век нынешний и век минувший сходятся в белом, изысканно красивом зале на Поварской, и грозно, подобно мрачному пророчеству, звучит ария Графини из "Пиковой дамы".

В своем страшном сне Таня падает убитой комсомолкой, няня-медсестра вздымает над ней красный флаг с серпом и молотом, и, наконец, на сцену выходит сводный хор, чтобы исполнить "Вечернюю песню о Ленинграде". Игорь Яцко - Дон Гуан и Моцарт двух предыдущих пушкинских опусов Васильева - в костюме 50-х годов XX века торжественно запевает: "Город над тихой Невой". Хор подхватывает, и святочная фантасмагория оборачивается горестным сарказмом. Беспощадная смелость таких рифм позволена поэту, и потому последнюю точку в святочном рассказе Васильева ставит не советский кошмар, а поэтическая причуда вдохновенного сочинительства: на площадку торжественно, цокая копытами, выходит... кентавр. Саркастичный и горестный спектакль-путешествие, построенный средствами пародии и патетики, венчает существо из фантастического мира, мира человеческой фантазии. Может быть, только она - единственная цель поэтических путешествий.