На театре, как известно, положено говорить, а в опере петь, и Васильев, конечно, знает эту "дьявольскую разницу" - если воспользоваться пушкинским выражением. Но он не хочет обращать на нее внимания, в сущности, предлагая певцам и актерам одни и те же правила сценического поведения. Почти везде это блестяще оправдывается. Все вышеупомянутые фрагменты из Чайковского поют актерские голоса, не притворяющиеся оперными, и именно такая стратегия кажется здесь единственно верной. С другой стороны, певцы, не обладающие настоящей актерской пластикой, к счастью, не слишком диссонируют в спектакле. Зато полноценно звучит и ария Гремина "Онегин, я скрывать не стану", и реплики Онегина в сцене с Татьяной.

Начинается спектакль тоже с оперного фрагмента. Да еще какого - сцены письма Татьяны, полностью воспроизведенной актрисой Марией Зайковой. Режиссерское решение здесь совершенно серьезно и во многом даже традиционно: иначе обойтись с этой музыкой, по-видимому, невозможно. Но такой подход неизбежно обрекает исполнительницу на суррогат оперного пения - нелепо ведь требовать от драматической актрисы, чтобы она пела как настоящая оперная певица. В результате возникает пародийный эффект, явно не задуманный режиссером и заставляющий поеживаться слушателя. Хорошо еще, что сцена письма помещена в начале, и по мере развертывания почти четырехчасового спектакля о ней можно благополучно забыть.

После антракта-именин спектакль неуловимо меняется. Исподволь все начинает как-то плыть и медленно рушиться. Вот уже исчезла и музыка "Онегина", в инвалидной коляске явилась Графиня из "Пиковой дамы" (автоцитата Васильева из веймарской постановки оперы). В ее знаменитой песенке какие-то странные слова про Дидро и маркиза де Сада, дальше все страннее и страннее, и наступает замечательная васильевская кульминация - дуэль, превращенная в беспорядочный расстрел, где вместо сильных и мужественных гибнут нежные и слабые. Но кончается все хорошо, душевно - проникновенным исполнением песни о Ленинграде солистом и хором, заключенными в рамку групповой санаторной фотографии. Утешительный соц-артовский финал украшен явлением очаровательного кентавра в натуральную величину. Настоящий театр никогда не забывает, что когда-то он был просто балаганом.