Крапива скорби

Мы не видели такой Лауры, такой донны Анны, такого Дон Жуана. И такого Васильева тоже.

Ключ к происходящему - программка спектакля с текстами "Божественной комедии". Строфы Данте ("Крапива скорби так меня сжигала...", "В погибшем мире веровать привыкли...", "Как содрогнулся я, великий боже, когда меня он ухватил...") - яростно-прозрачный шифр состояний изгнанника.

Поэт чужд любому времени, но есть что-то необъяснимое в том, как бесцеремонны власти именно с этим человеком. С ним грубы, как в вассальном средневековье. Васильева гонят из театрального дома, с должности, с пьедестала. Он отвечает - искусством. И ведет диалог поверх действия - с незримыми мельницами, что мелют медленно, но тонко. Спектакль пронизан двойничеством: два названия ("Каменный гость", или Дон Жуан мертв"), пение и речь, опера и балет, Пушкин и Даргомыжский, метафизика бытия и физика среды обитания.

Все имеет изнанку, говорит нам Васильев, часто она и есть суть. Дивный голос Лауры (М. Зайкова) внезапно срывается в резкий частушечный крик, в хихиканье; у донны Анны (Л. Дребнева) голос жадный, низкий, как стон. То прелестные куклы, то требовательные самки, то парки, то эриннии - в трех сценах с Дон Жуаном (И. Яцко, К. Гребенщиков, И.Козин) любовь оборачивается тленом; двигаясь против Виргилиевой спирали, режиссер сходит со зрителем из Рая в Ад.

И многолико-безликий Дон Жуан, и хищная Лаура, и чувственная донна Анна, и женщина-Рок с дивным голосом, в испанском платье и чаплинском черном котелке, по Васильеву, обитатели мира, всецело охваченного мутацией; субъекты перерождения, упивающиеся зловеще-неподконтрольной жизнью мнимостей.

Адский балет усиливает первую часть спектакля, имеет длительность страшного сна, когда жаждешь финала и освобождения, а светлый, многофигурный кошмар не кончается. Демоны в облике сов терзают Пушкина (на обложке программки), друг друга в балете, мы все их добыча. Прекрасные чудовища в костюмах тонов патины с черными крыльями будто бы иллюстрируют офорты Гойи. Но тема драматической пластики - поединок мужской и женской природы, срастание влечения и смерти.

Сидя в подвале на Поварской, вспоминаешь пушкинское "Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья...", сознаешь себя на дне ситуации, из которой "Школе драматического искусства" уже не выплыть; волей постановщика нас объединяет с героями пространство могилы, в которую сверху бросают комья земли и цветы.

Васильев отдает Дон Жуану, ловцу любви, роль альтер-эго, он смиренен, когда, склоняя голову, признает: Дон Жуан мертв. Но по этой же логике Каменный гость жив вечно.

Он приходил к Васильеву всего за несколько дней до премьеры...