В этой маленькой трагедии сошлось так много важных для мастера и формальных, и мировоззренческих проблем, что, видно, ставить ему ее не переставить. Сначала о форме. Васильев, строго говоря, работал не над пьесой Пушкина (как в постановке 1997 года), а над оперой Даргомыжского. Но выпустил все же не оперу, а драматический спектакль, который идет в сопровождении концертмейстера и в котором женщины поют, а мужчины говорят. Противоестественный диалог поющих с непоющими кажется тут совершенно естественным, и проще всего сделать из услышанного вывод, что сам способ произнесения стихов строится у Васильева по музыкальным законам. Но это неправда. Знаменитый режиссер как раз разбивает кантилену поэтической речи, заставляя артистов делать смысловое ударение на каждом слоге, включая союзы и междометия. Уж какая тут музыкальность! Тут вообще дело в другом.

Творческая манера позднего Васильева характеризуется снятием всех перегородок, а заодно и всех опор, на которых зиждется любое театральное действо. Его последние спектакли - не взаимодействие характеров или актерских индивидуальностей (если рассматривать их в обычной системе координат, они окажутся антологией сценических нелепостей), а столкновения и завихрения неких потоков энергии. Эта манера восходит не столько к театральным опытам, сколько к религиозным практикам, в которых человек научается отрешаться от земных связей и оков и концентрировать свою энергию так, что становится сильнее любого силача. Артисты Васильева с блаженной улыбкой на устах почти всегда находятся в состоянии отрешенности. Их пребывание на сцене невозможно назвать игрой. Это скорее чистая эманация чувств, воздействующая напрямую - поверх внешности, движений, психологии. Потому Игорь Яцко, прекрасный артист с внешностью, которой позавидовал бы сам Фернандель, может произносить тут текст великого соблазнителя, и это не кажется ни странным, ни смешным. Душевное смятение, любовный порыв, даже поцелуй - все это претворяется у Васильева в безындивидуальный, но мощный и захватывающий зрителя без остатка поток энергий.

Но если форма остается у мастера неизменной вот уже несколько лет, то его взгляд на пушкинский сюжет, да и на жизнь вообще изменился радикально. Проще говоря, он стал трагичнее. В "Каменном госте" 1997 года финальная сцена между Доном Гуаном и Доной Анной разворачивалась в сопровождении пения, напоминающего церковный хорал. Любовь небесная и любовь земная были уравнены в правах, и потому Командор так и не являлся за своим обидчиком, а преисподняя не разверзалась перед ним. Теперь разверзается. Тут по сцене летает гроб, а сама сцена превращается вдруг в погост, на который сверху, с балкона, летят комья земли и охапки красных гвоздик. В программке помещены несколько цитат из "Божественной комедии", и цитаты эти (точнее, их расположение), как кажется, ключ к постановке. Сначала цитата из "Рая", потом из "Чистилища", потом из "Ада". Сам автор "Комедии" двигался, как мы помним, в обратном направлении - через ад и чистилище к небесам, где царит любовь, что "движет солнце и светила". В "Каменном госте" Васильева любовный сюжет оборачивается бездной ужаса. За финалом пушкинской трагедии у него следует еще один финал - бессловесная визуализация страшного гротеска Франсиско Гойи, его знаменитых "Капричос". Зеленый тлен, обволакивающий кокетливых дамочек и похотливых мужчин, медленно (изматывающе медленно) расползается по сцене. Лишь одна цветовая доминанта вспарывает склизкую зелень - черные веера женщин и рифмующиеся с ними огромные черные крылья инфернальных существ, напоминающие крылья летучей мыши. Бр-р-р! Нет уж, лучше исполненные телесности Дантовы круги ада, где есть страдания, но нет липкого морока.

Низкие души решат, что навеянный "Капричос" данс-макабр появился у мастера в связи с нынешней потерей родового гнезда. Ведь Поварская для Васильева - все равно что "Вишневый сад" для Раневской и Гаева. Но это не причина, это всего лишь фон для кризиса куда более глубокого. "Дон Гуан мертв", - гласит подзаголовок спектакля. А давно ли мертв? Есть ли еще надежда на его воскресение в измученной душе режиссера? Давно ли "Каменный гость" не отпускает его от себя? "О, тяжело пожатье каменной его десницы". Чем дальше, тем тяжелее...