Таким образом, музыки здесь очень много. И она не столько фон действия, сколько его организатор. Пушкинская трагедия "Моцарт и Сальери", погруженная в пространство музыки, приобретает особое качество. Музыканты и хористы, движущиеся в определенном художественном рисунке, словно бы становятся участниками торжественной, величественной и удивительно красивой мессы. Возможно, ритуала, значение и содержание которого нам неизвестно, но он передает нам ощущение того, что события имеют некий важный обрядовый смысл. Впрочем, конкретизация тут не важна. Важно то, что Васильев вывел пушкинских героев, Моцарта и Сальери, из житейского сюжета о зависти бездарности к гению и рассмотрел эту историю под другим углом и в другом измерении.

Здесь нет Сальери - завистника Моцарта. Здесь Моцарт (Игорь Яцко) и Сальери (Владимир Лавров) - нежные и преданные друзья. В спектакле есть даже одна "дописанная" сцена, в которой Моцарт и Сальери в пылу жаркой дружеской беседы, смеясь и получая удовольствие от общения друг с другом, "разговаривают" пушкинскими стихами. В этих стихах звучат мотивы веселых, беззаботных и свободных дружеских пирушек, которые у поэта связаны с его молодостью. Игорь Яцко рассказывал мне, что для того, чтобы наработать план дружбы Моцарта и Сальери, Васильев даже посылал их вместе с Владимиром Лавровым в Париж, чтобы они там гуляли по улицам и паркам, общались и сближались друг с другом. А потом Яцко и Лавров подготовили целую программу из стихов Пушкина, которые подбирались так, чтобы продемонстрировать обмен мыслями, жизненными впечатлениями, чувствами друзей Моцарта и Сальери.

Итак, Моцарт и Сальери в этом спектакле были друзьями. Только Моцарт гениален от Бога. А Сальери лишен небесного дара.

И они проходили два разных пути. Путь земной и путь небесный. Путь небесный - короткий. Путь земной - длинный. И в этом и заключалась суть метафизической истории, разворачивавшейся в спектакле.

Эта история и разыгрывалась в том необычном, словно неземном пространстве, которое создавали музыка и движение хористов.

Сначала они стояли на некоей симметричной лестничной конструкции, -лестницы соединялись у своей верхушки и расходились вниз двумя плавными линиями. Женщины в зеленых с золотом хитонах, с некими подобиями нимбов на голове, мужчины в удивительных по сложности и стилю костюмах, возможно, это были церковнослужители, а возможно, сама небесная свита. Они исполняли "Реквием". Красота пения, атмосфера торжественной радости и счастья, грация поз, богатство красок, вообще вся композиция покоряла.

Потом хористы спускались с лестниц и начинали свои загадочные "танцы" уже на полу сцены. К ним присоединялись музыканты, и вся эта многочисленная свита неких торжественных жрецов заполняла собой все пространство сцены.

Среди них явственно выделялись два очень выразительных силуэта, - Моцарта, одетого во все черное, с черным пушкинским цилиндром на голове, и Сальери, на котором был ослепительно белый камзол.

Моцарт, романтический гений, был предан своим мрачным мыслям о смерти. Сальери бросал свой вызов небу.

"Нет правды па земле. Но правды нет и выше", - с этого начинались его претензии к Богу, не одарившему его тем талантом, который он заслужил, будучи усердным, трудолюбивым человеком.

А Моцарт, "гуляка праздный", по мнению Сальери, не был достоин своего божественного дара.

И тогда Сальери приходил к мысли о том, что он "избран, чтоб его остановить".

Разница между Моцартом и Сальери заключалась не только в степени одаренности, но и в том, что Моцарт верил, что "гений и злодейство - две вещи несовместные", а Сальери, решивший остановить земной путь Моцарта, становился гением зла.

И если Моцарт попадал на небо, то Сальери заканчивал безумием. Он так и не мог примирить две противоположности между тем, что "гений и злодейство - две вещи несовместные" (и тогда он не гений), и тем, что это их можно совместить: "или это сказка тупой, бессмысленной толпы - и не был убийцею создатель Ватикана?" (и тогда он гениален). Но это противоречие оказалось для него неразрешимым.

Спектакль покорял своей красотой и гармонией, а также той сложной и совершенной композицией, в которой все переплеталось, и музыка, и пение, и движение, и драматическая игра. Так история Моцарта и Сальери, погруженная внутрь завораживающего своей торжественностью ритуала, приобретала свойства вечного сюжета, трактующего высокие христианские понятия.

***

Спектакль, действительно, удивительно красив. Печать всеочаровывающего эстетизма конечно же привнес сюда Васильев, потому что эстетизм был всегда на его знамени. Даже тогда, когда он занимался поисками не божественной, а социальной правды.

Отдельные детали "Моцарта и Сальери" не случайно напоминали некогда знаменитый второй акт "Серсо", который был данью ушедшей, забытой красоте Серебряного века.

Увлечение художественной роскошью в этом спектакле навевало воспоминания о чарующей, вязкой музыке слов из Оскара Уайльда, которые читала М. Бабанова в старой Васильевской радиопостановке "Дориана Грея".

И конечно же самое большое и уже гораздо более ощутимое значение стали играть чисто эстетические мотивы в пушкинском "Каменном госте", где красота выступала самодостаточной ценностью.

Придавая такое большое, почти решающее значение эстетическому чувству в произведении, посвященном главным образом духовной проблематике, Васильев словно венчает в союзе духовность и красоту, создавая сплав религиозности и искусства.

Потому что красота в этом спектакле - это, несомненно, принадлежность искусства, загадочных и сложных законов мастерства.

Спектакль является отчасти манифестом творчества, и в нем вовсе не случайно звучит пушкинское стихотворение "Поэт и толпа". Здесь высказываются мысли о высоком предназначении художника, о презрении к "тупой черни", "непосвященной", "бессмысленной" толпе, и сами собой напрашиваются сопоставления с позицией самого режиссера, стоящего над публикой, создающего театр "для немногих", уводящего внимающих ему в заоблачные выси.

В этот спектакль, так же как и в "Плач Иеремии", был вложен скрытый, сакральный смысл, неизвестный зрителю. Собственно поэтому это и была мистерия. Вторая мистерия "Школы драматического искусства" после "Плача Иеремии". Несомненно, лучшее создание театра Васильева за последнее десятилетие.

После "Моцарта и Сальери" стало понятно, что режиссер если и казался прежде высокомерным, то в этой работе он смог оправдать свое высокомерие и примирить нас с ним, ибо мы увидели подлинное знание законов прекрасного, почувствовали руку художника, владеющего изумительными по сложности, не поддающимися тиражированию приемами мастерства.

(c) Новое Литературное Обозрение