Одна из особенностей васильевского театра — его калейдоскопичность: он приглашает к себе режиссеров и актеров из разных стран, собирая по стеклышку разноцветные узоры из национальных театральных традиций: сольный спектакль Мин Танака из Японии, концерт фортепьянной музыки Вима Мертенса (любимого композитора П. Гринуэя)…

Одна из частиц этого калейдоскопа — “Пушкинский утренник” — эстетское хулиганство, впрочем, и сам Александр Сергеевич не прочь бывал похулиганить… Утренник начинается в полдевятого вечера. Программка — “простыня” размером с уличную афишу, сделанная на отличной бумаге с маленьким мифологическим словарем для школьника. Актеры в костюмах, стилизованных под гимназическую школьную форму: полузабытые черные и белые фартуки. Материал — стихи А.С. разных лет, фрагменты и наброски. Начинают с написанного в 1830 году “В начале жизни школу помню я...” — привычная манера чтения пушкинских стихов сломана. Текст разорван голосом на две части, и лирические монологи превращаются в как бы диалоги. Линия слома неожиданна, знакомая связность и цельность отменена, требуется срочно перестроиться и попытаться уловить новые смыслы и значения, возникающие в игровой многоголосице. Для разрушения шаблонов используется легкий гротеск: философическая ода “Усы” читается “школьницей” с накладными усами, у “Красавицы, которая нюхала табак” под носом стекают темные табачные струйки. Самая хулиганская выходка в конце первого двухчасового отделения — интермедия, где план драмы “Папесса Иоанна” и исключенный из “Сказки о рыбаке и рыбке” фрагмент слились в один образ — недовольной старухи, сидящей в папском облачении, в сарацинской шапке — “На шапке венец латынский, / На венце тонкая спица, / На спице Строфилус птица” — на Вавилонской башне. Интермедия исполняется под песенку Окуджавы и бой африканского барабана.

Во втором получасовом отделении дают ужин у Лауры из оперы А.С. Даргомыжского “Каменный гость”. Лаура (М. Зайкова) поет и танцует, Дон Карлос (И. Яцко), он же и Дон Гуан, воинственны и немузыкальны. Их поединок — это серия позиций из восточных единоборств, которые артист исполняет в полумраке, помахивая рапирой, превращенной в бенгальский огонь. После шутливо-интеллектуальных ребусов первого отделения второе кажется милой, любительски поставленной опереттой. Обобщенный образ спектакля — статичность (чтецы все два часа сидят на стульях) и интонационная динамика игры. Васильев стремится соединить несоединимое — эмоции и статику. Действия и жесты скупы и призваны изображать не человека в моторике его движений, а вербальное пространство текста. Такая драматургическая стилистика характерна и для другой васильевской постановки, вышедшей из совершенно иной традиции...