| ...о спектакле "Смерть Дикого Воина" |
| Тлен и тишина Новый спектакль театра "Школа драматического искусства" - попытка организовать похороны русской литературы, предпринятая композитором Владимиром Мартыновым |
| Гюляра Садых-заде "Ведомости" № 245 (2267) 25 декабря 2008, Оригинал статьи |
|
Приходя в "Школу драматического искусства", никогда не знаешь, на что нарвешься: могут и мусорком
посыпать или невзначай придавить жестяным роялем. Само пространство зала "Манеж" буквально взывает к
созданию синтетического зрелища. Вот и на сей раз "Смерть дикого воина", составленная из стихов,
музыки и хорового пения, предоставляла постановщикам массу возможностей для экспериментов. Особого
радикализма, впрочем, режиссер Игорь Яцко (он же центральный персонаж спектакля) не выказал.
Сочиненное им действо по нарочитой многозначительности чем-то напомнило декадентские забавы начала
прошлого века: так и чудилось, тебе, посвященному, показывают Искусство будущего. Главное послание Мартынова, автора, отрицающего институт авторства, - это известие о смерти русской литературы. В спектакле иллюстрируется процесс "истлевания слова в тишине, конденсации тишины в некое виртуальное слово". Пауз больше, чем действия и слов. Внутренняя, метафизическая пульсация задает некое звучащее пространство тишины. К слову и музыке постановщик добавляет свет и тень, проекции картинок, видео и пластическое движение. Получается сложносоставной хеппенинг, развивающийся по музыкальным законам, в темпе торжественного ритуала - надо полагать, похоронного. Строгие геометрические фигуры составляются из хора и драматических артистов на белом дощатом планшете. Церемониальность сквозит в каждом жесте и шаге. Конечно, не Боб Уилсон - но что-то к нему близкое. Игорь Яцко прославился в узких театральных кругах 24-часовым хеппенингом "100 лет. День Леонарда Блума" по "Улиссу" Джойса. "Смерть дикого воина" длилась всего ничего - часа полтора. Обрамляли ее стихи Хармса - "Смерть дикого воина" и парадоксальный "Сон двух черномазых дам", заканчивающийся словами: "И вся литература русская - в ночном горшке". Пятичастную структуру спектакля дополняла "Песень", истово исполняемая хором в унисон, с фольклорными заплачками. Горловое пение, срывающееся в ритуальный плач по герою, перемежалось шелестящими словами и периодически врубающимся струнным ансамблем Opus posth, игравшим в черных балахонах и черных масках. За ним на экране голубело небо с теми самыми летящими облаками, что увидел раненый князь Андрей на Аустерлицком поле. Его монолог семь актеров произносят по законам имитационного канона. Текст Толстого и в таком, разъятом на слова и слоги виде был живее всех живых. Его суггестивную силу не вытравить было ничем: от повторения смысл только сгущался. И сообщал нечто насущное, манифестируя неумирающую мощь русской литературы. "Смерть дикого воина" Хармса накрепко сливалась с образом князя Болконского - тем, что лежал, раскинувшись, на Аустерлицком поле и смотрел в синее небо глазами Вячеслава Тихонова. И с этим "коллективным образом" героя ничего уж нельзя было поделать - ни Мартынову, ни кому другому.
|